В 2011 году ООО «Дирекция капитального строительства фонда жилищного строительства Республики Башкортостан» («Дирекция») получило от своего участника (доля 49%) ГУП «Фонд жилищного строительства Республики Башкортостан» («Предприятие») заем на сумму 94,4 млн руб. Заем был предоставлен до 20.06.2015 под 1 % годовых.
С февраля по май 2015 года Дирекция вернула Предприятию чуть более 85 млн руб., а уже 25.05.2015 в отношении Дирекции было возбуждено дело о банкротстве. 12.07.2016 Дирекцию признали банкротом, открыли процедуру конкурсного производства.
11.12.2017 конкурсный управляющий дирекции подал заявление о привлечении предприятия к субсидиарной ответственности.
18.04.2018 управляющий уточнил свои требования и заявил в качестве основания ответственности возврат Дирекцией в пользу Предприятия 85 млн руб., ранее полученных в качестве займа.
Управляющий полагал, что заем, который Предприятие выдало Дирекции, по своей природе являлся компенсационным финансированием. Возврат компенсационного финансирования в преддверии банкротства был направлен на причинение вреда кредиторам дирекции, поскольку вместо погашения требований независимых кредиторов дирекция вернула долг своему участнику (предприятию).
Примечательно, что при рассмотрении дела в апелляционном суде доводы управляющего могли быть усилены ссылками на определения от 07.06.2024 № 305-ЭС20-2701, от 26.06.2024 № 302-ЭС23-30103 (1, 2), в которых Верховный Суд впервые допустил возможность оспаривания возврата компенсационного финансирования по правилам ст. 61.2 Закона о банкротстве (в качестве фраудаторных сделок). То есть в качестве сделок, причинивших вред кредиторам.
Суд первой инстанции в удовлетворении заявления отказал, апелляционный суд удовлетворил его в части и взыскал с предприятия (в лице его правопреемника) убытки в размере возвращенных средств (85 млн руб.), первая кассация оставила постановление апелляции без изменения. В целом апелляция и кассация согласились, что возврат займа привел к уменьшению активов должника, в связи с чем и усмотрели основания для взыскания убытков (прим.: что и является главной ошибкой). При этом суды посчитали, что причиненный вред не мог послужить причиной банкротства дирекции, и поэтому отказали в привлечении предприятия к субсидиарной ответственности.
Определением № 309-ЭС16-20619 (8, 9) от 24.04.2026 Верховный Суд РФ отменил судебные акты апелляционного и кассационного судов, оставил в силе определение суда первой инстанции об отказе в удовлетворении заявления в полном объеме.
Верховный Суд указывает, что возврат реального займа, даже если заем опосредовал предоставление компенсационного финансирования, не причиняет заемщику убытки и не создает для него какие-либо негативные последствия, поскольку соотношение активов и пассивов заемщика остается неизменным. Негативные последствия в данном случае могут возникнуть для кредиторов заемщика, на которых перекладывается риск утраты данного компенсационного финансирования. Однако в такой ситуации надлежащим способом защиты прав кредиторов является не взыскание убытков, которые фактически не были причинены должнику, а оспаривание сделок по возврату компенсационного финансирования в порядке ст. 61.2 Закона о банкротстве.
При этом Верховный Суд отметил, что суд не мог переквалифицировать иск о взыскании убытков в иск об оспаривании сделки, поскольку управляющий пропустил годичный срок исковой давности.
После того как Верховный Суд допустил возможность оспаривать сделки по возврату компенсационного финансирования по правилам ст. 61.2 Закона о банкротстве, возник вопрос: а может ли возврат компенсационного финансирования являться основанием взыскания убытков или привлечения к субсидиарной ответственности? Кажется, Верховный Суд дал нам ответ на этот вопрос.
На мой взгляд, Верховный Суд выработал верный подход по этому вопросу. Преференциальное погашение реального долга, а равно возврат компенсационного финансирования, само по себе не причиняет вред должнику, не является для него существенно убыточным. Ключевым критерием, как верно отметил Верховный Суд, является то, что возврат компенсационного финансирования не изменяет соотношение активов и пассивов должника. По этой причине возврат реального долга сам по себе не может являться основанием взыскания убытков или привлечения контролирующего лица к субсидиарной ответственности.
Защищая одного из доверителей, мы занимали аналогичную позицию и выводили ее из абз. 6 Постановления № 53, определения Верховного Суда от 18.08.2023 № 305-ЭС18-17629(5-7) по делу № А40-122605/2017. Однако комментируемое определение решает этот вопрос более предметно.
Применительно к иску о субсидиарной ответственности важным является то, что возврат компенсационного финансирования не свидетельствует о существенной убыточности сделки для должника. Сделка является существенно невыгодной (убыточной), если ее цена отличается от рыночной в 2 и более раза (п. 2 постановления Пленума ВАС РФ № 62 от 30.07.2013), или если вследствие ее заключения должник утратил возможность осуществлять хозяйственную деятельность (п. 23 Постановления № 53). В рассматриваемом деле критерии существенной убыточности отсутствуют.
При этом определение является несколько непроработанным и вызывает противоречивые впечатления.
Во-первых, Верховный Суд прямо допустил, что суд вправе переквалифицировать иск о взыскании убытков в иск об оспаривании сделки. Данный подход является крайне спорным. Теоретически контрагент по спорной сделке может быть включен в состав ответчиков по деликтному иску. В этой ситуации одной из защитных стратегий может являться заявление довода об отсутствии у контрагента статуса КДЛ. Отсутствие статуса КДЛ будет являться и основанием для отказа в привлечении ответчика к деликтной ответственности (будь то убытки или субсидиарка). Даже если сделка являлась вредоносной.
Однако подобная стратегия будет явно неуместна при защите от иска о недействительности сделки. Если суд самостоятельно переквалифицирует исковые требования с деликтного иска на иск о недействительности, это явно нарушит право ответчика на судебную защиту, который просто не будет знать, от чего именно он должен защищаться. Сама такая возможность ведет к тому, что при наличии любого иска ответчик будет вынужден заявлять возражения относительно всех возможных требований. Вероятно, Верховный Суд подразумевает, что в такой ситуации суд должен будет вынести на обсуждение сторон способ защиты права (по аналогии с абз. 2 п. 34(1) Постановления № 53). Но прямо Верховный Суд об этом не говорит. В этой части позиция Верховного Суда является крайне спорной и неудачной. Все-таки профессиональные участники рынка должны уметь внятно определить свои исковые требования.
Во-вторых, из определения следует мысль о том, что Верховный Суд допускает применение к спорным отношениям ст. 61.20 Закона о банкротстве. Это крайне неудачный подход, который, скорее всего, обусловлен недостаточной проработкой финального текста определения. Так, основанием иска являлись фактические обстоятельства, которые возникли в 2015 году. В этот момент Закон о банкротстве действовал в редакции № 134-ФЗ, в которой отсутствовала глава III.2 и, в частности, ст. 61.20 Закона о банкротстве. Данная норма появилась только в редакции № 266-ФЗ, которая начала действовать в июле 2017 года. В связи с этим определение можно толковать таким образом, что Верховный Суд допускает возможность ретроактивного применения материальных норм Закона о банкротстве.
На эту тему уже было сломано немало копий, дано интервью, вынесено судебных актов. Казалось, что вопрос уже закрыт. Верховный Суд, целенаправленно рассматривая споры о возможности ретроактивного применения законов № 488-ФЗ и № 266-ФЗ, со ссылками на позиции Конституционного Суда указывал на недопустимость придания нормам материального права «обратной силы». Но, увы, такая небрежность может привести к тому, что нижестоящие суды посчитают ретроактивное применение главы III.2 возможным. Это, конечно, является неверным. Будем надеяться, что этого и не случится.
